[syndicated profile] grimnir74_feed
Richard CLAYDERMAN. Delphine Productions (6.)

По многочисленным просьбам израильской публики после невероятного успеха предыдущих гастролей в Израиль вновь приезжает Ричард Клайдерман - самый успешный в мире пианист и интерпретатор классической и этнической музыки, а также музыки к кинофильмам. Концерты состоятся в ноябре – в Иерусалиме, Тель-Авиве,  Хайфе и Беэр-Шеве.

Самого известного в мире исполнителя инструментальной музыки в современной обработке Ричарда Клайдермана на самом деле зовут Филипп Паже. В свое время молодой талантливый французский пианист придумал себе яркий творческий псевдоним, чтобы расширить границы своего влияния на мировую музыкальную индустрию. И это ему удалось – за последние почти 40 лет Клайдерман записал более 1200 музыкальных произведений и выпустил свыше 100 компакт-дисков общим тиражом 90 миллионов экземпляров. Сам же месье, по его словам, может выступать почти каждый день - и так из года в год, из десятилетия в десятилетие.

Действительно, яркий исполнительский талант и титаническая трудоспособность Клайдермана принесли свои плоды – за самые высокие показатели по продаже своих альбомов музыкант внесен в "Книгу рекордов Гиннеса" как "самый успешный пианист в мире", а также, с легкой руки Нэнси Рейган, вот уже почти тридцать лет носит почетный титул "Принца романтики". За годы своей блестящей карьеры он дал более 1800 сольных концертов, его альбомы 340 раз получали золотой и платиновый статус, он принял участие в более чем 700 телепередачах, дал более 50 тысяч автографов, свою самую известную композицию "Ballade Pour Adeline" ("Баллада для Аделины", которая впервые была им сыграна в 1976 году и принесла молодому музыканту мировую известность) пианист исполнил более 8 тысяч раз. Сингл с этим произведением был продан общим тиражом 38 миллионов экземпляров более чем в 30 странах, на своих выступлениях Клайдерман получил более 50 тысяч букетов цветов, а в гастролях за границей провел полных 20 лет. В качестве солирующего пианиста он выступал с такими оркестрами, как Лондонский филармонический, Токийский, Пекинский и Австрийский симфонический оркестры.

Ричард Клайдерман родился в Париже 28 декабря 1953 года в семье потомственных музыкантов. Получив в подарок на шестилетие старый инструмент деда, мальчик быстро выучился играть на нем и, будучи еще совсем юным, выиграл несколько конкурсов местного значения, а в 11 лет поступил в Парижскую консерваторию. В юности увлекся рок-музыкой, основал собственную группу, подыгрывал Джонни Холлидею и Мишелю Сарду, днем работая обычным банковским клерком. Однако вскоре, тогда еще Филипп Паж, вернулся к сольным выступлениям за фортепиано - к тому, что он умел делать лучше всего. Так появился пользующийся успехом во всем мире пианист Ричард Клайдерман.

Richard CLAYDERMAN. Delphine Productions (2)+

Репертуар Клайдермана чрезвычайно широк – это хиты Эннио Морриконе и Эндрю Ллойда Уэббера, известные эстрадные шлягеры и мелодии латино, легкий нью-эйдж и популярная классика. Все это улыбчивый моложавый пианист играет с необычайной легкостью, его тонкие длинные пальцы будто порхают по клавишам, извлекая из инструмента нежные чарующие мелодии. Его музыка - утонченная и романтичная, проникновенная и животрепещущая. Исполнитель полностью отдается музыкальному материалу, вкладывая в него все свое мастерство, всю свою душу. "Я родился с фортепиано, и, наверное, умру с фортепиано. Надеюсь, что не из-за фортепиано", - говорит пианист.
Richard CLAYDERMAN. Delphine Productions (1)+
В Израиле Ричард Клайдерман всегда выступает с большим удовольствием. И израильская публика платит ему тем же – билеты на его выступления всегда распродаются полностью и с молниеносной скоростью, а концерты артиста проходят с неизменным успехом при переполненных залах.

В Тель-Авиве, Иерусалиме и Хайфе прозвучат самые красивые, самые романтичные мелодии из репертуара Ричарда Клайдермана – именно те, которые публика больше всего хочет услышать. Кроме того, "Принц романтики" представит свою новую программу "Romantique". Будут исполнены его новые работы из недавнего одноименного альбома, среди которых есть интерпретации известнейших песен "Someone Like You", "Hallelujah", "You Raise Me Up", "Nessun Dorma", мелодии из мюзиклов "Отверженные" и "Вестсайдская история". Также Клайдерман исполнит попурри из репертуара "Аббы", музыку из кинофильмов "Титаник", "Гарри Поттер" и "Список Шиндлера". Не обойдется и без музыкальных сюрпризов!

Для любителей таланта и воздушной манеры исполнения Ричарда Клайдермана шоу последнего романтика эпохи – всегда долгожданное событие. Для молодежи, с головой погруженной в жесткие современные техноритмы и компьютерные технологии, – яркое запоминающееся приглашение в мир великой музыки, способное перевернуть мировоззрение и отношение к миру. Не пропустите возможность встречи с выдающимся артистом и его неординарным исполнительским искусством.

Концерты выдающегося французского пианиста Ричарда Клайдермана состоятся:

1 ноября, в среду, в 21:00 – в Иерусалиме  ("Театрон Иерушалаим" - зал "Шаровер")
2 ноября, в четверг, в 18:00 – в Тель-Авиве ("Гейхал ха-Тарбут")         
2 ноября, в четверг, в 21:00 – в Тель-Авиве ("Гейхал ха-Тарбут")
3 ноября, в пятницу, в 21:30 – в Хайфе ("Аудиториум")
4 ноября, в субботу, в 21:00 – в Беэр-Шеве (Центр сценических искусств, Большой зал)

Посмотреть клип:


Билеты в кассе Браво по телефону *3221 или на сайте: http://bit.ly/2xpVcsy

Фото: Delphine Productions
[syndicated profile] grimnir74_feed
Из дневников писателя Евгения Львовича Шварца (1896-1958). Цитируется по изданию: Шварц Евгений. Позвонки минувших дней. Серия: Мой XX век. - М.: Вагриус, 2008.

"Конец 36–го года был для меня страшен. Катюшина операция. Полный провал двух картин на «Ленфильме». Братья Тур написали об одной из них в «Известиях»: «Неизвестно, зачем понадобилась авторам подобная жеребятина», на что я, несмотря на всю свою уязвимость, обратил мало внимания. Едва выяснилось, что Катина операция удалась и она поправляется, как заболела Наташа. У нее обнаружили вдруг шумы в сердце. Дальше — еще хуже и хуже. О начале рокового 37–го года никогда не хватит у меня сил рассказывать: я был вдруг настигнут бедой, меня тяжело поразил самый близкий мне человек. А остальные друзья оживились, преисполнились радости, словно опьянели от этого завлекательного зрелища. Зимой в Александровке открылось у нас некоторое подобие дома отдыха, названное лыжной станцией. Мы с Катюшей уехали туда на несколько дней. Однажды я проводил ее в город. Должно было окончательно решиться, что будет с нами дальше. Надев лыжный костюм, взял финские санки и побежал в Сестрорецк по шоссе.



Недалеко от Разлива встретил я марширующий старательно отряд в противогазовых касках. Резиновые головы с острыми носиками повернулись в мою сторону, уставились с бессмысленным любопытством. Когда бежал я по улице с низенькими домиками, приближаясь к озеру, к плотине, к мостам, люди стояли на крыльце, посмеивались. Мне чудилось, что надо мной. Вернее всего, обсуждали они тот отряд с резиновыми головами, что прошел недавно. А может быть, и я, бегущий на финских санках, в самом деле представлялся им смешным. Все кончилось давно, скоро уж двадцать лет пройдет . Через месяц, другой. А я все не могу прикоснуться к больному месту. И друзья, друзья, их оживление и радость! Все кончилось ничем в буквальном смысле этого слова. Ничем и ничем. Но друзья долго не могли с этим примириться. Однажды Олейников почти что в лоб принялся расспрашивать о том, что делается у нас. Я ответил ему и сказал: «Вот и всё, больше ничем тебя порадовать не могу». И он, с его внезапной, не всегда действующей впечатлительностью, даже добротой, изменился в лице и сказал: «Ну какая там радость! Просто мы живем все нелепо…» И замолчал.

Едва наладились личные мои дела, о которых не буду больше говорить, как начиная с весны разразилась гроза, и пошла все кругом крушить, и невозможно было понять, кого убьет следующий удар молнии. И никто не убегал и не прятался. Человек, знающий за собой вину, понимает, как вести себя: уголовник добывает подложный паспорт, бежит в другой город. А будущие враги народа, не двигаясь, ждали удара страшной антихристовой печати. Они чуяли кровь, как быки на бойне, чуяли, что печать «враг народа» пришибает всех без отбора, любого, — и стояли на месте, покорно, как быки, подставляя голову. Как бежать, не зная за собой вины? Как держаться на допросах? И люди гибли, как в бреду, признаваясь в неслыханных преступлениях: в шпионаже, в диверсиях, в терроре, во вредительстве. И исчезали без следа, а за ними высылали жен и детей, целые семьи. Нет, этого еще никто не переживал за всю свою жизнь, никто не засыпал и не просыпался с чувством невиданной, ни на что не похожей беды, обрушившейся на страну.

Нет ничего более косного, чем быт. Мы жили внешне как прежде. Устраивались вечера в Доме писателей. Мы ели и пили. И смеялись. По рабскому положению, смеялись и над бедой всеобщей — а что мы еще могли сделать? Любовь оставалась любовью, жизнь жизнью, но каждый миг был пропитан ужасом. И угрозой позора. Наш Котов совсем замер, будто часовой на карауле при арестованных или обреченных аресту, — в конце концов, разница была только в сроках. Он отворачивался при встречах, словно боясь унизить себя общением с жильцами — врагами. Мыслил только в одном направлении. Борисов пришел пожаловаться, что сыновья одной писательницы до трех часов ночи танцуют под патефон, не дают ни работать, ни спать. Котов его выслушал угрюмо и ответил: «Ничего политического я в этом не нахожу».

Затем пронеслись зловещие слухи о том, что замерший в суровости своей комендант надстройки тайно собрал домработниц и объяснил им, какую опасность для государства представляют их наниматели. Тем, кто успешно разоблачит врагов, обещал Котов будто бы постоянную прописку и комнату в освободившейся квартире. Было это или не было, но все домработницы передавали друг другу историю о счастливицах, уже получивших за свои заслуги жилплощадь. И каждый день узнавали мы об исчезновении то кого‑нибудь из городского начальства, то кого‑нибудь из соседей или знакомых. Однажды в начале июля вышли мы из кино «Колосс» на Манежной площади. Встретили Олейникова. Он только что вернулся с юга. Был Николай Макарович озабочен, не слишком приветлив, но согласился тем не менее поехать с нами на дачу в Разлив, где мы тогда жили. Литфондовская машина — их в те годы давали писателям в пользование с почасовой оплатой — ждала нас у кино. В пути Олейников оживился, но больше, кажется, по привычке. Какая‑то мысль преследовала его.

В Разливе рассказал он, что встретил Брыкина, который выразил крайнее сожаление по поводу того, что не был Олейников на последнем партийном собрании. И сказал, чтобы Олейников зашел к нему, Брыкину. Зачем? Я, спасаясь от ставшей уже привычной тревоги за остатками беспечности былых дней, стал убеждать Николая Макаровича, что этот разговор ничего не значит. Оба мы чувствовали, что от Брыкина хороших новостей нельзя ждать. Что есть в этом приглашении нечто зловещее. Но в какой‑то степени удалось отмахнуться от злобы, нет, от бессмысленной ярости сегодняшнего дня. Лето, ясный день, жаркий не по — ленинградски, — все уводило к первым донбасским дням нашего знакомства, к тому недолгому времени, когда мы и в самом деле были друзьями. Уводило, но не могло увести. Слишком многое встало с тех пор между нами, слишком изменились мы оба. В особенности Николай Макарович. А главное — умерло спокойствие донбасских дней. Мы шли к нашей даче и увидели по дороге мальчика на балконе. Он читал книжку, как читают в этом возрасте, весь уйдя в чтение.

Он читал и смеялся, и Олейников с умилением и завистью показал мне на него. Были мы с Николаем Макаровичем до крайности разными людьми. И он, бывало, отводил душу, глумясь надо мной с наслаждением, чаще за глаза, что, впрочем, в том тесном кругу, где мы были зажаты, так или иначе становилось мне известным. А вместе с тем — во многом оставались мы близкими, воспитанные одним временем. Нас восхищали такие разные писатели, как Чехов, Брет Гарт, Хлебников, Гамсун (Хлебникова понимал Николай Макарович гораздо лучше, чем я). Для нас были как бы событием личной жизни фильмы «Парижанка» или «Под крышами Парижа». Я знал особое, печальное, влюбленное выражение, когда что‑то его трогало до глубины. Сожаление о чем‑то, поневоле брошенном. И если нас отталкивало часто друг от друга, то бывали случаи полного понимания, впрочем, чем ближе к концу, тем реже. И такое полное понимание вспыхнуло на миг, когда показал Николай Макарович на мальчика, читающего веселую книгу Потерянный рай — и ад, смрад которого вот — вот настигнет. Но погода стояла жаркая, южная, и опять на какое‑то время удалось отвернуться от жизни сегодняшней и почувствовать тень вчерашней. Тогда помидоры были редкостью в Ленинграде. Нам удалось купить на рынке привозных. Это еще больше напомнило юг. Но ни в одной лавке в Разливе не нашлось подсолнечного масла. Тогда мы пошли пешком в Сестрорецк. Еще вечером сообщил Олейников: «Мне нужно тебе что‑то рассказать». Но не рассказывал. За тенью прежней дружбы, за вспышками понимания не появлялось настоящей близости. Я стал ему настолько чуждым, что никак он не мог сказать то, что собирался. Погуляли по Сестрорецку, прошлись по насыпи в Дубках к морю. Достали в магазине подсолнечного масла. Вернулись домой в Разлив. Вечером проводил я его на станцию. И тут он начал: «Вот что я хотел тебе сказать…» Потом запнулся. И вдруг сообщил общеизвестную историю о домработницах и Котове.

Я удивился. История эта была давно и широко известна. Почему Николай Макарович вдруг решил заговорить о ней после столь длительных подходов, запнувшись. Я сказал, что все это знаю. «Но это правда! — ответил Николай Макарович. — Уверяю тебя, что все так и было, как рассказывают». И я почувствовал с безошибочной ясностью, что Николай Макарович хотел поговорить о чем‑то другом, да язык не повернулся. О чем? О том, что уверен в своей гибели и, как все, не может двинуться с места, ждет? О том, что делать? О семье? О том, как вести себя — там? Никогда не узнать. Подошел поезд, и мы расстались навсегда. Увидел я в последний раз в окне вагона человека, так много значившего в моей жизни, столько мне давшего и столько отравившего. Через два — три дня узнал я, что Николай Макарович арестован. К этому времени воцарилась во всей стране чума. Как еще назвать бедствие, поразившее нас? От семей репрессированных шарахались, как от зачумленных. Да и они вскоре исчезали, пораженные той же страшной заразой. Ночью по песчаным, трудным для проезда улицам Разлива медленно пробирались, как чумные повозки за трупами, машины из города за местными и приезжими жителями, забирать их туда, откуда не возвращаются.

На первом же заседании правления меня потребовали к отвегу. Я должен был ответить за свои связи с врагом народа. Единственное, что я сказал: «Олейников был человеком скрытным. То, что он оказался врагом народа, для меня полная неожиданность». После этого спрашивали меня, как я с ним подружился. Где. И так далее. Так как ничего порочащего Олейникова тут не обнаружилось, то наивный Зельцер, драматург, желая помочь моей неопытности, подсказал: «Ты, Женя, расскажи, как он вредил в кино, почему ваши картины не имели успеха». Но и тут я ответил, что успех или неуспех в кино невозможно объяснить вредительством. Я стоял у тощеньких колонн гостиной рококо, испытывая отвращение и ужас, но чувствуя, что не могу выступить против Олейникова, хоть умри.

После страшных этих дней чувство чумы, гибели, ядовитости самого воздуха, окружающего нас, еще сгустилось. Мой допрос на заседании правления кончился ничем. Тогдашний секретарь наш потребовал, чтобы я написал на имя секретариата Союза заявление, в котором ответил бы на те вопросы, что мне задавали. Но в этом заявлении я не прибавил ничего к тому, что с меня требовали. Никогда я не думал, что хватит у меня спокойствия заглянуть в те убийственные дни, но вот заглядываю. После исчезновения Олейникова, после допроса на собрании, ожидание занесенного надо мной удара все крепло. Мы в Разливе ложились спать умышленно поздно. Почему‑то казалось особенно позорным стоять перед посланцами судьбы в одном белье и натягивать штаны у них на глазах. Перед тем как лечь, выходил я на улицу. Ночи еще светлые. По главной улице, буксуя и гудя, ползут чумные колесницы. Вот одна замирает на перекрестке, будто почуяв добычу, размышляет — не свернуть ли? И я, не знающий за собой никакой вины, стою и жду, как на бойне, именно в силу невинности своей.

В город переехали мы довольно рано. И тут продолжалось все то же. Да, Катина болезнь ушла из нашей жизни, но легче от этого не стало. В 38–м году исчез Заболоцкий . Потом ослеп внезапно отец. Глазная больница. Палата. Папа, плачущий от каждого сильного душевного движения. Из больницы перевез я его к нам во Всеволожскую, на дачу. В городе, уже осенью, выхожу я с Наташей из ворот дома, где они жили на Литейном, и сердце сжимается от ужаса и жалости. Медленно, как на похоронах, идут мама и папа. И мама чувствует всю горечь и значительность собственного своего положения. Я угадываю это по тому, как прямо она держится, как широко и мерно размахивает рукой. Как в траурном шествии. Мы догнали их, и, услышав Наташин голос, папа заплакал.
Оригинал взят у philologist в Евгений Шварц: "О начале рокового 37–го года никогда не хватит у меня сил рассказывать"



David Croitor

Oct. 23rd, 2017 09:35 am

Еврейка из прошлого

Oct. 23rd, 2017 05:00 am
[syndicated profile] grimnir74_feed

Она писала мемуары для себя: как рожала каждые два года, как продавала жемчуг и чулки, как женила детей, чтобы они были разбросаны по всей Европе – на случай новой вспышки чумы или погромов. Но в итоге книгу Глюкель фон Гамельн ждала мировая слава – ею зачитывались и купцы, и ученые талмудисты, и даже поэт Генрих Гейне.

В веках эта удивительная женщина осталась как Глюкель фон Гамельн – немецкое звучание имени, немецкая благородная приставка «фон», немецкий город, где родился её муж, в качестве фамилии. Но имя на идише, языке её детства, звучит не так, да и вместо фамилии еврейские женщины тогда пользовались «отчеством». Так что Гликль бас Иуда Лейб, скромная домашняя писательница и видная предпринимательница рубежа XVII-XVIII веков, даже не догадывалась, как её нарекут почитатели ее таланта. А среди этих почитателей, между прочим, окажется впоследствии множество преуспевающих купцов и фабрикантов, учёных талмудистов и даже поэт Генрих Гейне.

Когда Гликль начинала писать свою книгу – искренние, бесхитростные воспоминания, она вообще не догадывалась, что эти мемуары ждёт мировая известность. Признание книга, конечно, в основном получила как уникальный исторический документ, но и как литературное произведение тоже. Однако цели 44-летней женщины были куда скромнее. Во-первых, оставить назидание своим 12 детям. Во-вторых, развеять чёрную тоску из-за безвременной смерти горячо любимого мужа, финансиста и купца Хаима Гамельна.

Гликль родилась в Гамбурге в 5407 году по еврейскому календарю, то есть в 1646-м или 1647-м, в семье преуспевающего коммерсанта Иуды Иосифа Лейба и его жены Бейлы. Кроме Гликль, у пары было ещё пятеро детей, а также приёмная дочь – падчерица Иуды Лейба от первого брака. Все дети получили полноценное светское и религиозное образование, настолько блестящее, что как раз та самая падчерица, Рейзе, однажды спасла отчима если не от разорения, то от больших финансовых потерь. Гликль пишет, что сводная сестра играла на клавикордах для зашедших в дом французов – клиентов Иуды Лейба – и услышала, как те по-французски договариваются его ограбить. Она тут же, продолжая играть, запела об этом на идише и тем самым предупредила приёмного отца.

Евреи Гамбурга вообще были очень ориентированы на светскую европейскую культуру, читали газеты, ходили в оперу. Несмотря на это, родители Гликль выдали её замуж в неполных 14 лет, а помолвку заключили и того раньше – когда Гликль ещё не было 12. Впрочем, к моменту свадьбы жених, Хаим Гамельн, тоже был очень юн, всего несколькими годами старше невесты. Этот брак оказался удивительно счастливым. Гликль вспоминает первого мужа с тоской и любовью, её потеря невосполнима, даже после долгих лет вдовства она пишет, что нет на свете второго Хаима Гамельна.

Хаим и Гликль, а впоследствии – одна Гликль, также будут женить своих детей очень рано, некоторых дочерей выдадут замуж 12-летними, и все они будут счастливы в браке. Особенно, как ни странно, дочка Эстер, с родителями жениха которой, Моше Крумбаха, Гликль переругивалась в письмах больше года из-за разногласий по поводу приданого. Именно в доме Моше и Эстер Гликль проведёт свои последние годы, а мать Моше, Яхет бас Элиас, одна из наиболее преуспевающих женщин-финансисток своего времени, станет для Гликль подругой.

Итак, в 14 лет Гликль выходит замуж, а уже через год становится матерью. Новоиспечённая бабушка, Бейла, рожала почти одновременно с дочерью, на соседней кровати. Гликль вспоминает: «Моя дорогая мать рассчитала, что ее срок наступит почти одновременно со мной, и как же она была счастлива, что у меня роды начались раньше. Это позволило ей помочь мне, неопытной, юной женщине, перенести страдания. Мы лежали вместе в одной спальне и не завидовали друг другу. Но, Б-же мой, нам не было покоя, потому что соседи то и дело прибегали посмотреть на чудо: мать и дочь, родившие почти одновременно!»

Этим помощь бабушки не ограничилась: по ночам она забирала маленькую Ципору к себе. Бейла тоже родила девочку, и однажды няня перепутала малышек, так что обе молодые матери не сразу разобрались, какая из дочек – ещё и внучка. Первые два года молодые жили с родителями, его и её, потом стали снимать дом: купить они его не могли, потому что власти Гамбурга не поощряли владение евреев недвижимостью. А дальше потянулись счастливые и трудные годы, типичные во многом не только для еврейских, но и для всех европейских женщин третьего сословия. И снова предоставим слово самой Гликль: «Каждые два года я рожала... Меня мучили горести и тревоги, как и всякую мать, в доме которой полно детей – Б-г с ними! – и я считала, что мое бремя тяжелее, чем у других, что никто столько не страдал из-за своих детей, как я. Бедная дурочка, я не понимала своего счастья, когда усаживала детей за стол и они были “как масличные ветви вокруг трапезы моей, как плодовитая лоза в доме моем”...»

Из 14 рождённых Гликль детей 12 выжило. Это было и невероятным везением, и заслугой матери. Несмотря на то, что большинство женщин действительно почти постоянно ходили беременными, таких многодетных семей начитывалось немного – как в еврейской среде, так и вне её. В Европе XVII века две трети рождённых детей умирало, не дожив до десяти лет.

Гликль была равноправном партнёром в бизнесе Хаима, в основном связанном с торговлей драгоценностями. Ни одно решение Хаим Гамельн не принимал, не посоветовавшись с женой, и даже умирая, отказался назначать душеприказчика, потому что «Гликль всё знает». Умер Хаим Гамельн неожиданно, не дожив и до 50. Он упал и повредил внутренние органы. Уходя в страшных муках, Хаим до последнего отказывался звать врача, чтобы слух о его «слабосильности» не повредил репутации его детей и не помешал им заключить удачные браки. Вот как Гликль рассказывает о трагической сцене прощания с любимым мужем: «Тут я сказала мужу: “Дорогой, можно ли мне обнять тебя, хотя я нечиста” (ибо у меня были месячные, и я не смела коснуться его). Он ответил: “Упаси Б-же, детка, подождем еще немного, и ты очистишься”. Увы, когда это произошло, было уже поздно!»

В чёрные ночи вдовства Гликль и берётся за свою книгу. Знаменитые мемуары Глюкель фон Гамельн разделены на семь «книжек»: по числу десятилетий, которые, как было принято считать в то время, отпущены человеку. Первая половина книги – собственно воспоминания – была написана за 10 лет. Потом, в 1699 году, Гликль прервала работу и вернулась к ней в 1715-м. В целом Гликль работала над своей книгой 32 года. Написана книга на идише, который в то время считался «женским языком», хотя читали и разговаривали на нём все.

Лекарством от печали для Гликль стала не только книга, но и её разносторонний бизнес. Именно в годы вдовства развернулся коммерческий талант Гликль. Удивительным было уже то, что, овдовев, многодетная мать смогла выстоять и не погубить семейный бизнес под давлением кредиторов. Однако этим дело не ограничилось. «Она завела в Гамбурге мастерскую по изготовлению чулок и сбывала их где только могла; она скупила жемчуг у всех городских евреев и, рассортировав его, продавала покупателям, заинтересованным в определенном размере; она ввозила товары из Голландии и торговала ими в своем магазине наряду с местными; она ездила на ярмарки в Брауншвейг, Лейпциг и другие города, она давала ссуды и оплачивала векселя по всей Европе», – пишет о Гликль специалист по микроистории Натали Земон Дэвис в своей книге «Дамы на обочине».

Надо отметить, что Гликль не была исключением. Среди еврейских женщин – замужних, вдов и иногда даже девушек – работать было принято. В этом и было коренное отличие образа жизни еврейских и христианских представительниц третьего сословия в Новое время: христианки обычно занимались только детьми и хозяйством. Работала в своё время и мать Гликль, Бейла – после смерти мужа она стала плести золотые и серебряные кружева и продавать их голландским купцам. Дело пошло так успешно, что через год Бейла была уже владелицей мастерской, где, кроме неё, работало ещё несколько девушек.

Специфика бизнеса Гликль была в том, что ей замечательно удавалось совмещать работу и семейные дела. Женя и выдавая замуж своих многочисленных детей в разных городах Европы, она в поездках также заключала сделки и всячески расширяла своё дело. Впрочем, закрепить детей по всей Европе Гликль стремилась не из-за выгоды, а для безопасности. В случае вспышки антиеврейских настроений в одном из городов её дети, живущие там, нашли бы приют у братьев и сестёр.

С бизнесом, с делом жизни для Гликль оказывается неразрывно связано понятие чести. В этом гордость и своими успехами, и своим добрым именем: «Кредиторы доверяли мне. Если бы во время сессии биржи мне понадобилось 20 тысяч рейхсталеров банко, я получила бы их!» Человек богатый и успешный воспринимается ею в том числе и как человек, состоявшийся духовно. Это смыкается с образом мысли окружающей Гликль немецкой культуры – в протестантской этике успех также считается показателем праведности.

Именно из-за такого понимания чести одним из сильнейших несчастий Гликль оказывается коммерческий неуспех её сына Лейба. При женитьбе Лейбу достался магазин, дела там сразу пошли плохо, молодой коммерсант набрал долгов и мог даже угодить в тюрьму. Речь не идёт о нравственном падении – Лейб торговал честно и от работы не отлынивал, – а именно о неуспехе, профессиональной несостоятельности. Главы, посвящённые Лейбу и его разоряющемуся магазину, читаются как производственный роман с весьма напряжённым сюжетом, даже как производственная трагедия: «Я видела, как мой сын Лейб, человек благочестивый и добродетельный, знаток Талмуда, гибнет на моих глазах». В конце концов, Гликль назначила Лейба младшим партнёром в своём деле, а его магазин закрылся – материнское сердце успокоилось.

С отношением к коммерции как к делу жизни, а к успеху – как к мерилу праведности связан и второй брак Гликль. Вообще-то, всю жизнь оплакивая Хаима Гамельна, второй раз замуж она не собиралась, хотя предложений было немало. В её планах было уехать в Иерусалим после замужества самой младшей дочери, Мириам, и там вести скромную одинокую жизнь. Но предложение вдовца Серфа Леви из Меца, поступившее, когда Гликль было 54 года, а Мириам – 11, оказалось слишком заманчивым. Серф был баснословно богатым человеком, очень уважаемым, безукоризненно честным, и объединение с ним капиталов сулило делу Гликль, в тот момент находившемуся не в лучшем состоянии, небывалый рост. К тому же Серф обещал обеспечить приданым Мириам и увеличить наследство детей Гликль в случае, если жена умрёт раньше него. Таких искушений Гликль не выдержала и, выйдя замуж, перебралась в Мец. При этом жениха она увидела только на свадьбе.

Серф Леви оказался человеком добрым, порядочным, действительно очень богатым, но в плане объединения капиталов этот брак стал трагической ошибкой. Серф Леви не справился со своим огромным состоянием, с кредитами, на которых в те годы держалась любая крупная коммерция, и, разорившемуся, ему даже пришлось некоторое время скрываться, чтобы не попасть в долговую тюрьму. Капиталы Гликль полностью ушли на уплату долгов и спасение доброго имени второго мужа. Хорошо хоть, что Мириам удалось выдать удачно замуж и не обидеть с приданым.

Разорение подкосило здоровье Серфа Леви, и его брак с Гликль продлился всего два года, затем она снова овдовела. Теперь уже не богатая, а бедная вдова лишалась даже крыши над головой и была вынуждена снимать комнатку в мансарде, на которую вела лестница из 22 ступенек, так что иногда у Гликль не было сил выйти из дома. Бывали дни, когда у них со служанкой не было и крошки хлеба. Впрочем, такое бедственной состояние длилось недолго – дочь Эстер и зять Моше Крумбах, также жившие в Меце, сумели уговорить Гликль, что её присутствие их, бывших одними из самых богатых людей своего времени, отнюдь не обременит. Последние годы жизни Гликль бас Иуда Лейб провела в почёте и довольстве.

Женщина, которую мир знает под именем Глюкель фон Гамельн, несмотря на свои многочисленные таланты и добродетели, не была ни гением, ни героем, ни первопроходцем. Ценность её воспоминаний в том, что мы видим эпоху, в которой она жила – с войнами, последними вспышками чумы, становлением европейских еврейских общин, – глазами обычного человека. И в этой скромности – величие её подвига.



(no subject)

Oct. 23rd, 2017 12:35 am
southwest: (oiseau)
[personal profile] southwest
  Тем временем, в Монреале полиция  оштрафовала одного чувака  на 150 долларов за то, что тот пел за рулём. Самое прекрасное в этой истории, что его жена, узнав об этом событии, сказала: "Он пел? Я б оштрафовала на триста."
 
juan_gandhi: (Default)
[personal profile] juan_gandhi
 Потому что вчерась, утомленный трудами и Vino de Mocca с Kirigin Cellars (мимо которой я сегодня планировал просвистать на велике), не доделал итальянский, и заснул. 28 дней подряд делал как бобик, а тут. Мораль - не оставляй на последний момент! Не оставляй! Кстати, и слайдов к скальной конференции к середине ноября это тоже касается.

Ну ладно. Утром типа в начале восьмого меня выпинали, мол чо. А я спал как сурок. Как суслик. Ну и то, осень же на дворе. Покоя сердце просит. Сердце, кстати, пора его уже снова дрессировать, штоля.

Ну это ладно. Сидел что я делал? А хз, ничего не делал. По большей части думал, как мне слайды забацать. Структурировал в голове.

Тем временем надо же было раствор замесить да дырки в наружной стене замазать, где провод. Ну вот, замесил, зацементировал дырки. А, не, еще на деке обнаружилось что-то. Я считаю, что это еноты насрали, подруга считает, что это кошка блеванула. Ну там мышиная шерсть, так что можно и на кошку валить. И на енотов. Они приходили, гады; рыба теперь не ловится (остались одни эйнштейны там, не клюют на енотские приемчики), так они со зла на дек и насрали. Не знаю. Ну убрал, чо.

Кстати, контроллер спринклеров на заднем дворе вообще не включается. Это я его из розетки повыдергивал несколько раз - да еще фазы раз не было. И все; похоже, сдох бобик. Аяяй. Ну или инструкцию читать.

Тем временем подруга в гараже наводила порядок; убрала два больших сверла, которые я собирался поточить на купленной вчера точильной машинке. Ну мы типа подрались, виртуально, конечно; нам это все смешно на самом деле. Сверла я вытащил обратно, точилку собрал, только что не привинтил (да и не буду пока), наточил сверла эти. Доволен.

Затем что, постриг траву. Ну как, чисто формально. Октябрь же, не растет трава. Поливай - не поливай. Но стричь надо, это в Magna Charta, говорят, записано. После этого стал сдувать еловые шишки. Да ну блин. Вот протрахался, больше часу сдувал. В руке уже виброболезнь от этой сдувалки, как на отбойном молотке полдня проработал. Но сдул. Посыпал удобрением (winterizer); а подсыпать грунта уже сил не было. Устал. Зато новым сверлом по бетону попробовал просверлить дырку в бетоне у поребрика (да! я из Питера! У меня у дома есть поребрик). Идея такая, что когда я просверлю дырку, туда будет уходить вода, питать деревья. А так лужа после дождя каждый раз.

Вот такой фигней занимался. Потом душ, обед, и заснул как этот. А, не! Заснул-то я, сначала сделав итальянский. И было еще около пяти.

В шесть пришла Зинка, дал ей еды; стал пробовать на университетском сайте поменять, на какую машину у меня пермит на паркинг. Да щас. Вы же знаете, какие остолопы работают веб-дизайнерами в конторах типа университетов. Им пофиг простота юая, им надо, чтобы все сложные запросы начальства соблюдались. Хочешь зафайлить "паркинг пермит форм" - сначала натыкаешься на mission statement, где они клянутся никого не херасить и не дискриминировать. Ну так бля, не дискриминируйте меня, суки! Следующее, когда нажал "перейти к форме" - страница, на которой написано, что этой формы больше нет (белый потолок только). И надо куда-то кликнуть, идешь на типа такую же страницу, там тоже кнопка "перейти к форме", кликаешь, переходишь к форме "пермит для специальных ивентов". Кнопки "кансел" нету, кнопка "назад" на браузере заблокирована (чтобы не шалили, вы ж понимаете). Бля.

Ну и т.д. Написал им в транспортный цех письмо, с просьбой сообщить мне, куда нажимать. Хрен с ними.

Обнаружил, что для генерации экзамена midterm у меня программы нету. Порефакторил немножко; потом плюнул, т.к. вариантов все равно нету, и взял перекурочил прошлогодний экзамен, типа переменные поменял и заменил все конъюнкции на дизъюнкции и обратно. 

И вот такой вопрос добавил: "Покажите, что для заданного множества Х все рефлексивные бинарные отношения на нем образуют моноид по композиции". Если знаешь, о чем речь, то, как говорят в Москве, "говно вопрос"; если нет, то каюк, глаза разбегаются мозги плывут.

Ну и все; сейчас буду слайды рисовать к середине ноября: как сказал Пушкин, уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей.

У нас не отряхает; вязы стоят как миленькие, все зеленое. И дубы тоже.

О, кстати, подруга на телевизоре надыбала канал ютьюб, и смотрела там "Москва Слезам не Верит" в HDTV; качество офигенное. Там, оказывается, до хрена наготы. И героиня халат распахивает, и дочка ее в душе сиськи показывает, и остальные тоже показывают разные части тела. Вот в упор не помню такого в кино. Это что, фотошоп, что ли?

Я этот фильм все равно терпеть не могу, а особенно Гошу этого ебанутого, и всех этих гошеобразных персон, тупых, закомплексованных, с туннельным зрением. С таким же успехом этот Гоша мог ее зарезать, чисто потому, что так надо. Или застрелить, как Карандышев.

Дыбр счастливый

Oct. 22nd, 2017 10:25 pm
notabler: (Default)
[personal profile] notabler
 
Рою вчера отметили дома день рождения. 

Хорошо так отметили. Я побегала по городу, купилаRead more... )

Этнографическое

Oct. 22nd, 2017 10:16 pm
vit_r: default (Default)
[personal profile] vit_r
DSC04140_Badenweiler_2017-10-20_small_912x684


Книги русских авторов конца XIX века можно читать только через силу. Мало того, что они вызывают депрессию, они ещё и бессюжетны. Их невозможно пересказать, это просто задумчивое жевание мочалки. Иногда это гениальная мочалка - Чехов, например.

[livejournal.com profile] alexander_pavl тут



По традиции осенью поехали в Шварцвальд, с видом на, но не заезжая в Эльзас. На этот раз в Баденвайлер, где умер Чехов и другие великие, последовавшие советам немецких врачей.

Купил в магазине русско-немецкий вариант "Чайки" и под шум дождя увлечённо сравнивал.
Read more... )

Тусень Батманов

Oct. 22nd, 2017 09:27 pm
stringbasso: (ЧБ)
[personal profile] stringbasso
 


Мобулы — ближайшие родственники мант, самых крупных скатов на земле (их еще величают морскими дьяволами). 

источник   www.fresher.ru/2017/10/20/pochemu-gigantskie-skaty-vyprygivayut-iz-vody/



 

Двигатель Нью-Йорка

Oct. 22nd, 2017 05:00 pm
[syndicated profile] grimnir74_feed

Этого мэра обожал весь Нью-Йорк: выступая против «сухого закона», он учил варить самогон, а борясь с наркоманией, призывал легализовать марихуану. Параллельно строил мосты, парки и больницы, искоренял коррупцию и боролся за переезд евреев в США в годы Холокоста. Вот почему в честь Фиорелло Генри Ла Гуардия назван и аэропорт Нью-Йорка, и улица Тель-Авива.

В Нью-Йорке есть такой памятник – на постаменте стоит маленький толстенький человек, хлопающий в ладоши, как будто активно к чему-то призывающий, делающий шаг вперед. Человек, которому посвящен этот монумент, – Фиорелло Генри Ла Гуардия, мэр Нью-Йорка с 1934 по 1945 годы. Скульптор изобразил его в движении неспроста – это был очень решительный человек, для которого не существовало неразрешимых проблем. «Не важно, сожжены мосты или нет, я всё равно никогда не отступлю», – говорил Ла Гуардия и шаг за шагом возвращал своей работой утраченное доверие жителей к властям города. И это несмотря на то, что управлять городом ему пришлось, пожалуй, в худшие времена – времена Великой депрессии и Второй мировой войны.

В легендах закрепились десятки историй, связанных с Ла Гуардия и объясняющих почти «всегородскую» любовь к нему. Одна из них гласит, что однажды вечером 1935 года мэр появился в суде одного из бедных районов города. Уличив судью в коррупции и тут же на месте его и уволив, он сам решил в тот вечер вынести решение по рассматриваемому делу. Подсудимой была женщина, обвиняемая в краже буханки хлеба – украденным она собиралась накормить своих детей. Выслушав ее, Ла Гуардия сказал: «Закон не делает исключений. Я должен наказать вас. Десять долларов или десять дней в тюрьме. Также я назначаю штраф десять долларов себе, плюс штраф в пятьдесят центов всем присутствующим – за то, что мы спокойно живем в городе, где женщине приходится красть, чтобы накормить своих детей». Собранные деньги были переданы женщине.

Обожавшие своего мэра жители Нью-Йорка ласково называли его «Цветочком», что весьма подходило его росту в 157 сантиметров. Прозвище было напрямую связано с именем мэра: «фиорелло» по-итальянски – это «маленький цветочек». Ла Гуардия родился в 1882 году в семье итальянских эмигрантов в Нью-Йорке. Отец был католиком, а вот мать принадлежала к очень известной еврейской семье раввинов, так что Ла Гуардия прекрасно владел ивритом и идишем. Родители с детства научили его уважать и ценить людей независимо от их вероисповедания. Известна история, когда одной из католических церквей Бронкса понадобился срочный капитальный ремонт. Шел 1944 год, денег в городской казне не было. Зданию грозило обрушение, и Ла Гуардия объявил сбор пожертвований на ремонт церкви. В день, когда набралась нужная сумма, было решено, что мэр выступит у стен церкви со словами благодарности к жертвователям. Для этого Ла Гуардия попросил составить список наиболее щедрых благотворителей, но ознакомиться с его содержанием до выступления не успел. «Очень важно быть настоящим католиком!» – начал свою речь мэр и посмотрел на подготовленный для него список. «Но еще важнее быть человеком!» – добавил он и повторил эту фразу на идише. Как выяснилось, в списке меценатов, давших деньги на ремонт католической церкви, на первом месте была фамилия раввина Бронкса.

Владел Ла Гуардия и венгерским языком, освоив его за время пребывания в американском консульском отделе в Будапеште. Попал он в этот отдел волей обстоятельств. Его отец был дирижером военного оркестра, и мальчику пришлось немало поездить по гарнизонам. В одной из таких поездок отец сильно отравился. Как выяснилось позже, виной стала коррупция – армейский снабженец принял от поставщиков зараженную партию мяса за долларовую благодарность. Заболевшего отца демобилизовали из армии – семья переехала в Италию восстанавливать его здоровье, но он все-таки умер.

Зная помимо родного английского и итальянский, Ла Гуардия первоначально устроился в консульство в Триесте, а затем был переведен в Будапешт. После последовала работа в Хорватии, где он стал главным консулом в Риеке. В общем, международный опыт ко времени его возвращения в Штаты в 1906 году был весьма значителен, и первые годы на родине он работал в сфере миграционной политики. Позже, будучи уже конгрессменом, Ла Гуардия способствовал отмене миграционных квот и всячески выступал за расширение этнического состава мигрантов, которые на первых порах и были основой его электората. В Палату представителей Конгресса США Ла Гуардия был избран в 1916-м, однако вскоре покинул эту должность в связи с участием в боевых действиях Первой мировой войны в качестве военного летчика. В 1922 году он вновь был переизбран в Палату представителей, а в 1933 году успешно баллотировался в мэры Нью-Йорка.

Повестка его была весьма обширна, но все же главной целью ставилась борьба с коррупцией. Он полностью реформировал полицию и фактически искоренил систему патронажа, процветавшую среди государственных и муниципальных служащих, которые передавали свои должности чуть ли не по наследству. Ла Гуардия выступал за права локальных общин, за права профсоюзов, боролся с доминированием банков в нью-йоркской политической системе. Он подключился к новому курсу Рузвельта и добился субсидий на постройку социального жилья.

Новые мосты, тоннели, парки, больницы и школы – Ла Гуардия не обходил своим вниманием ни одну социальную сферу, контролируя все лично. Он принимал участие во всех городских мероприятиях, выезжал на пожары, мог без предупреждения нагрянуть с проверкой в любое городское учреждение. Ну а после того как он очистил мэрию от коррумпированных чиновников, он принялся крушить и рэкет в ключевых секторах экономики города. Именно в годы его правления печально знаменитый Лаки Лучано получил 30 лет тюрьмы. Всего же за время его пребывания на посту мэра судебные процессы прошли над 72 преступными авторитетами. Ла Гуардия много внимания уделял борьбе с наркоманией, которая расцвела с введением «сухого закона». При этом был уверен, что употребление марихуаны может помочь в лечении наркозависимости, и активно выступал за ее легализацию.

Что касается «сухого закона», то Ла Гуардия с самого начала понимал его неэффективность и был против его принятия. Он считал, что это ограничивает свободу, а потому пришел на телевидение и сам отснял программу «Как варить самогон». Любовь электората после подобных поступков была безгранична. В другой раз, во время забастовки разносчиков газет, он ежедневно приходил на радио и читал детям отведенные для них страницы из разных СМИ.

Еще одна история была связана с высокопоставленным немецким дипломатом, прибывшим в Нью-Йорк с государственным визитом через некоторое время после принятия Нюрнбергских расовых законов. Не доводя до открытого дипломатического скандала, Ла Гуардия все же продемонстрировал нацистам свое отношение. Он поделился с немцем «перехваченной» информацией – дескать, были угрозы публичной расправы – и сообщил, что подготовил для высокопоставленного «гостя» лучших телохранителей. По удивительному совпадению, все назначенные защищать гостя были евреями. Видимо, готовности к «самопожертвованию» в глазах своей охраны немецкий дипломат тогда не увидел и, сообщив на следующее утро об изменившихся планах, отбыл обратно в Германию.

К слову, после того как в 1906 году Ла Гуардия вернулся в США, его сестра осталась в Европе. И в годы Второй мировой войны она вместе с мужем, детьми и внуками оказалась в концлагере. Связь с ней Ла Гуардия смог восстановить лишь после войны. К тому времени он был назначен министром по реабилитации военных. Помогая сестре и оставшимся в живых членам ее семьи перебраться в Америку, он написал письмо в соответствующее подразделение с просьбой оформить им необходимые документы. При этом в том же письме он попросил не оказывать никаких специальных преференций его родственникам: желающих перебраться в США было много, и Ла Гуардия был уверен, что должна соблюдаться справедливая очередность их прибытия. Таковы были его принципы. Закон един для всех, без исключений. Сестра приехала к нему в Нью-Йорк лишь через два года, за несколько месяцев до его смерти в 1947 году.



(no subject)

Oct. 22nd, 2017 01:10 pm
southwest: (pig_veil)
[personal profile] southwest
Оказалось, что всё это время я неправильно готовил попкорн. (Обычно я делаю на плите, используя Whirley Pop.)
 

 
(А тот белый порошок, что чувак сыпет, это не соль, а сахарная пудра для карамелезированного попкорна.)

impressed me today

Oct. 22nd, 2017 09:23 am
juan_gandhi: (Default)
[personal profile] juan_gandhi
"Boil till 300 degrees" - from a recipe. 

Спартак Мишулин.

Oct. 22nd, 2017 04:00 pm
[syndicated profile] grimnir74_feed
12112375_500621820115029_5239553562412089874_n

22 октября 1926 года родился актёр театра и кино Спартак Мишулин.
45 лет он отдал Московскому театру Сатиры.
Телевизионная роль пана Директора из "Кабачка 13 стульев"принесла ему широкую известность. В кино это,конечно же Саид из "Белого солнца пустыни"с его невозмутимым "Стреляли". А каким он был Карлсоном!!!!
[syndicated profile] grimnir74_feed

Приемный сын Горького, старший брат Якова Свердлова и личный поверенный Шарля де Голля – его биографии хватило бы на десятерых. Но со своим понятием о чести он оказался не нужен ни в России, ни в СССР, зато во Франции стал национальным героем. Чекисты этого Зиновию Пешкову не простили: замучили в тюрьмах и дочь, и внуков.

По одним сведениям, Горький был дружен с отцом Зиновия – Михаилом (Мовше) Израилевичем Свердловым, нижегородским гравёром, проживающим вместе с семейством в комнатах над небольшой типографией в доме на Большой Покровской в Нижнем Новгороде. Другие источники сообщают, что с Горьким познакомился сам Зиновий – молодой и, судя по всему, очень горячий юноша страстно интересовался жизнью и её бурлениями в те годы. Как бы то ни было, на рубеже XIX-XX веков в типографии на Большой Покровской стали печататься революционные прокламации, выпуск которых курировал Максим Горький. В 1901 году Горький был арестован за активное участие в марксистских рабочих кружках. Ему тогда было 33 года, он успел уже опубликовать свой первый двухтомник, стать не только «буревестником революции», но, прежде всего, писателем мировой величины – в Америке, например, его печатали с начала 1900 годов. Зиновия арестовали вместе с ним, и формально обвинение базировалось на использовании ими в целях революционной пропаганды мимеографа – машины трафаретной печати для быстрого размножения книг разными тиражами. По состоянию здоровья тюрьму Горькому заменили ссылкой из Нижнего в Арзамас. Следом отправился Зина, как называл своего юного товарища Горький.

Жизнь продолжалась – Горький работал над пьесами, помогал достраивать Народный театр в Нижнем Новгороде. Увидев Зиновия Свердлова на читке «На дне» в роли Васьки Пепла, бывший там же Немирович-Данченко рекомендовал молодому человеку отправляться в Москву и поступать в театральное училище. Что тот и попытался сделать, однако поступить в Императорское филармоническое в Москве не смог – евреи не имели права жить вне черты оседлости.

Способы обхода запрета имелись. Горький предложил Зине обойти его через крещение и вызвался стать его крёстным отцом. В метрической книге Троицкой церкви в Арзамасе имеется запись от 30 сентября 1902 года: «Через таинство крещения и миропомазания присоединён к православию полоцкий мещанин Иешуа Соломон Мовша Свердлов, 19 лет от рождения, с присвоением, согласно его желанию, отчества и фамилии восприемника – Алексея Пешкова». Зина смог поступить в школу Московского художественного театра и проучился там целых два года. А отношения с Горьким, чем бы их ни поливали с тех пор, как об этом стало возможно говорить, оказались на самом деле очень важными для обоих. Они протянулись, сколько смогли, несмотря на расхождения в политических взглядах.

В тот день, когда Зиновий принял крещение, от него отрёкся отец и, говорят, даже проклял. В различных анкетах его младшего брата – Якова Свердлова – в числе родственников Зиновий перестал упоминаться после 1903 года. К РСДРП Яков примкнул уже в 1901 году, а после раскола в 1903-м принял сторону большевиков. Яков готовился в профессиональные революционеры, а Зиновий годам к 20 понял, что большевистские идеологемы ему не близки совсем. Его намного больше в то время занимал театр. Одна из последних встреч с братом произошла на квартире Горького на Кронверкском проспекте в Петербурге. Общались крайне напряжённо – Яков потребовал, чтобы Зиновий уехал из России, тот в целом был согласен, но вовсе не из подчинения брату. Его должны были вот-вот призвать в русскую армию, он был не против послужить, но служить стране, игнорирующей права человека, только потому что этот человек – еврей, ему не хотелось.

По слухам, Горький тоже советовал эмиграцию и даже помог с поддельными документами. Сначала была Канада, где Зиновий трудился рабочим в Торонто, потом Америка – там ему ради заработка приходилось перекрашивать шкуры собак в енотов для пошива ценных меховых изделий. Зато в Америку приехал Горький в апреле 1906 года! У трапа его встречала толпа журналистов, но Зина протиснулся среди них, одетый явно не по протоколу, и добрался до каюты Алексея. Весь период пребывания в Соединённых Штатах он исполнял роль личного секретаря Горького. А великий буревестник, стоит отметить, приехал в Америку с промо-туром русской революции и надеждой на сбор денег в её пользу, который закончился нелепо, но это уже совсем другая история. В 1907 году Зиновий Пешков переехал к своему приемному отцу в Италию и продолжил работать его личным поверенным.

Зиновий стал одним из первых официальных врагов народа. Упоминать его имя ни в отдельности, ни всуе с младшим братом было нельзя. Яков впредь стал придерживаться исправленной версии своей биографии, Зиновий Пешков старую семью не вспоминал, во всяком случае, вслух. Среди большевиков Горького и так недолюбливали за чрезмерную чувствительность к ценности человеческой жизни и чести, хотя со стороны это не всегда было видно. Запрет на контакты с бывшим Свердловым он на себя не распространял, как и на контакты с многими другими эмигрантами, но в случае с Алексеем он был вооружён ещё и правом приёмного отца. Переписку с ним Горький не прекратит даже во время своего итогового московского заточения, когда в особняке Рябушинского в Москве, отданном в распоряжение семьи Горького, на первом этаже посменно дежурили чекисты, а проверке со временем стала подвергаться вся входящая корреспонденция и звонки.

О смерти сына Максима Горького в 1934 году Зина узнает из газет и передаст через надёжных людей письмо с самыми искренними соболезнованиями. Уже сильно разочарованный в русском социализме, Горький будет слать ему свои ответы тоже через доверенных людей. О смерти самого Горького Зина также узнает из газет, но передавать в Россию будет уже нечего. Он был уверен, что это большевики убили отца, которого он сам выбрал и любил крепче настоящего.

В начале Первой мировой войны Пешков отправился на фронт в рядах Французского иностранного легиона. В боях под Аррасом его ранили – он сам добрался до американского госпиталя на окраине Парижа. Выжил после гангрены, но остался без правой руки. Вскоре от него ушла жена – Лидия Петровна Бураго, эмигрантка, дочь казака. Не может безрукий мужчина заботиться о красивой женщине с запросами, что-то такое написала она ему и забрала с собой дочь.

Он научился жить с левой рукой. За ранение французское правительство наградило его военным крестом с пальмовой ветвью и именным оружием. И пожаловало право на получение французского гражданства. Теперь можно было продолжить военную карьеру, но инвалиду на активной службе делать нечего, и Пешкову предложили разведку. И отправили в Америку, откуда меньше чем через год он вернётся с орденом Почётного легиона. После февральской революции в качестве представителя военной миссии при временном правительстве он оказался в России и сопровождал Керенского по фронтам. После установления большевиков Пешков второй раз появился в России. Теперь уже в качестве сопровождающего генерала Жанена, который впоследствии предаст Колчака – Пешкова к этому моменту рядом уже не было. Как только Владимир Ильич Ленин обратился к мировой общественности с просьбой о помощи голодающим Поволжья в начале 20-х годов, Зиновий стал первым, благодаря кому в Марселе начали грузить на пароходы хлеб для России.

В 1920 году он получил чин капитана французской Армии, тогда же недолго исполнял обязанности военного помощника при меньшевистском правительстве в Грузии. Впоследствии принимал активное участие в эвакуации белой армии с юга России, сам покинул страну на одном из последних кораблей. Он служил при МИД Франции всю вторую половину 20-х годов, в 30-х – при Верховном комиссаре в Леванте, потом был офицером в иностранном легионе в Марокко. Он проявил себя настоящим военным командиром и тонким стратегом-переговорщиком. Попав в госпиталь после ранения в Марокко, Пешков снова взялся за перо и начал писать книгу «Иностранный легион», названную историками одной из лучших по теме. В легионе его очень любили. Зная, что он выходец из России, русские военные эмигранты стремились попасть в его расположение. Идя в разведку, он предпочитал брать с собой бывшего казака: и поговорить по-русски можно, и в опасной ситуации свой вызывал больше доверия. По России скучал, не скрывая этого. И на всех языках, которыми владел, говорил с русским акцентом.

В Италии росла его дочь Лиза, к которой он собирался ехать сразу после выхода в отставку. Но в Риме Лиза встретила сотрудника российского консульства – на самом деле разведчика Ивана Маркова. Полюбила и приняла предложение его руки. Понимая, что ситуацию никак не изменить, ради безопасности дочери Зиновий был вынужден прекратить отношения с ней. В конце 1937 года Ивана отозвали в Россию и арестовали прямо в гостиничном номере в Москве. После пришли и за Лизой, которая осталась с двумя детьми. Ей пообещали встречу с мужем и увезли, разрешив с собою взять только младшего ребёнка. Старшего потом в приюте нашла первая жена Горького – Екатерина Павловна Пешкова – и заботилась о нём, судьбу младшего проследить так и не удалось.

В тюрьме Лиза провела три года. После освобождения в столице находиться ей не разрешалось, потому она перебралась под Сочи и прожила там практически в полной нищете. Спустя время к ней пожаловал сам Берия. Он предлагал беспрепятственное перемещение во Францию, где она должна восстановить отношения с отцом и после регулярно доносить советским спецслужбам о его планах и передвижениях. Обещал вернуть мужа, которого в то время уже не было в живых – Лиза отказалась. Уже перед смертью отца ей удалось найти возможность прислать ему письмо – его ответ не порадовал. Он так и не смог понять, почему Лиза отправилась с мужем в Москву, поставив тем самым под угрозу свою жизнь и жизнь детей, ведь он, внимательно следивший за ужасами новой России, предупреждал её об этом.

Есть множество подозрений, что Зиновий Пешков всё-таки сотрудничал с ОГПУ, но биографы не нашли хоть сколь-нибудь весомых доказательств. Когда в очередной рабочей поездке он был на Дальнем Востоке, к нему подослали целую команду оперативников НКВД. Он очень хорошо их принял, но на все предложения о сотрудничестве отвечал однозначно – он не станет действовать против интересов правительства Франции, гражданином которой является. Пешков всецело служил своей второй родине до конца 1940 года, но когда французское правительство стало сотрудничать с Германией, подал в отставку. И уехал к опальному в то время генералу де Голлю в Лондон – с ним он дружил ещё с начала карьеры во французском легионе.

Когда де Голль создал комитет «Свободная Франция», Пешков стал его главным помощником в поиске союзников и для начала помог найти оружие для его армии. Именно де Голль сделал Пешкова, которому очень доверял, генералом, несмотря на то, что формального образования, даже начального, у Зиновия не было. В 1944 году он получил статус посла, но уже с 1943-го был главой дипмиссии в Китае до 46-го, и далее до 1949 года – в Японии. В отставку он вышел в 1950 году в звании генерала корпуса. Говорят, что другого иностранца, которому бы удалось осилить в этой стране два столь сложных поприща – военное и дипломатическое, – Франция не помнит. Когда в 60-х Франция начала терять колонии, 80-летнего Пешкова снова отправили решать спорные вопросы, теперь уже к президенту Китайской республики Чан Кайши.

Столь блестящую биографию ему пришлось то ли выкрасть у судьбы, то ли обменять на жизнь обычного человека. Зачем и почему – никто не объяснит. Зиновий Пешков умер в военном госпитале на окраине Парижа, кстати, в том самом, в который он приехал после своего первого ранения с простреленной рукой. В этот раз он почувствовал себя плохо дома, в своей скромной двухкомнатной квартирке в Париже, собрал вещи, вызвал такси, а по приезде обрадовался, что медсестра, принимавшая его, оказалась родом из Нижнего Новгорода.

Когда понял, что умирает, он позвал православного священника, своего старого друга Николая Оболянского, хотя никогда особенно в Б-га не верил. Его отпевали в соборе Александра Невского на улице Дарю (rue Daru), а хоронили как национального героя Франции на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Ни жены, ни детей, ни внуков. В последний путь Пешкова провожали ветераны французского легиона. Об этих похоронах писали все ведущие издания Европы и Америки, но не советские. В изголовье гроба во время прощания стояла свеча, рядом с ней – портрет Горького и награды русского легионера.



Profile

Прагматик

October 2017

S M T W T F S
1234567
8910 11121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Custom Text

Яндекс.Метрика

посетители сегодня
посетители вчера
посетители всего
посетители онлайн

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 08:04 am
Powered by Dreamwidth Studios